• Тибет
  • Бутан
  • Непал
  • Эфиопия
  • Килиманджаро
  • Московский Гималайский Гуманитарный Фонд
  • Moscow Himalayan Humanitarian Foundation


В 1933 г., когда Борис отправился в Индию, англичане делали третью попытку восхождения на Эверест. Экспедицию возглавлял Хью Рутледж. В печати появилось много статей на этот счет. Все надеялись, что, наконец, прольется свет на загадочное исчезновение Мэллори и Ирвина на северном гребне в 1924 г. Экспедиция Рутледжа не смогла взойти на вершину, но зато, пройдя через ледник Ронгбук к Северному Колу, ее участники заглянули в запретный для иностранцев Непал. А два года спустя Эрик Шиптон сделал правильное заключение о том, что путь к завоеванию Эвереста лежит через Непал.
Борис и не подозревал, что в недалеком будущем он будет тесно связан со всеми альпинистскими экспедициями в Гималаях, а через двадцать лет вообще поселится в Непале и станет видной фигурой в долине, человеком, проложившим путь к открытию затерянного в горах королевства для внешнего мира.
Бомбей — впечатляющий город. Его массивные шестиэтажные здания делают его самым вестернизированным городом Индии. Борис приехал туда в 1933 г. За двадцать два года до того британский король Георг V и королева Мэри отплыли в Бомбей, чтобы устроить торжественный прием по случаю коронации, на котором все индийские набобы, магараджи и принцы приветствовали нового короля Англии и императора Индии.
В те дни в эту страну не было авиарейсов, а термин «турист» в применении к Индии в основном относился к миллионерам спортивного склада и иным состоятельным путешественникам, которые отправлялись на Восток в сопровождении слуг и с огромным багажом, упакованным в двадцать-тридцать ящиков. Некоторые из них, наподобие герцога Абруцци, направлялись в Гималаи, другие, типа принца Ханса Генри из Плесси, занимались охотой в надежде выследить несколько тигров, леопардов, буйволов, а если повезет, то и парочки носорогов. Этими трофеями набивали еще тридцать ящиков и отправляли их морем, чтобы они украшали залы огромных семейных поместий в Европе.
Единственными их спутниками, регулярно посещавшими Индию, были чиновники, работавшие там или выезжавшие в командировки. Они были сотрудниками колониальной службы, особой кастой гражданских служащих или офицеров Англии. Последние в своем большинстве были выпускниками Сандхерста. Все эти люди стремились в Индии к такой жизни, которой не могли обрести в Англии: игра в поло, охота с копьем на диких кабанов, охота на крупную дичь и т. д. Все они образовывали два главных слоя четко классифицированного общества и практически пользовались там феодальными привилегиями.
Вместе с этими людьми приезжала масса нянь, школьных учителей и ремесленников, которые были необходимы для поддержания британского стиля жизни. Вместе с ними на эту землю проникало странное племя авантюристов и бизнесменов, которых можно было встретить во всех слоях индийского общества — от высмеиваемых армян до процветающих шотландцев, возглавлявших большинство британских фирм в Индии.
Бомбей — крупный морской порт и торговый центр был богатым и экстравагантным городом. Единственными индийцами, имевшими возможность наряду с британцами участвовать в светской жизни города, были немногие магараджи и невероятно богатые парсы.
Хотя национальная сегрегация там имела ограниченный характер, даже состоятельных индийцев не допускали в лучшие клубы, где, в окружении буквально сотен слуг («посыльных»), самый низко стоящий в британской социальной иерархии человек мог попивать привычные виски с содовой в такой среде, которая напоминала элитарные клубы Пиккадилли.
Что касается отелей, то лишь самые экстравагантные из европейских или американских могли напоминать такие просторные и величественные, как Гранд-отель в Калькутте, Империэл в Дели или Тадж в Бомбее. Там толстые «английские» ковры полностью заглушали шаги и так ходивших на цыпочках босых слуг, которых, в их нарядных белоснежных галифе с яркими шелковыми поясами и огромных тюрбанах, «непосвященные» легко могли принять за магараджей.
Массивные, красивые, бородатые сикхи из Пенджаба исполняли любой каприз гостей. Десятки безымянных посыльных стремительно бросались выполнить любое требование сахиба (господина).
Бориса и Киру пригласили развлекать состоятельных клиентов отеля Тадж. Для Бориса, которому в то время исполнилось двадцать восемь лет, выступление перед причудливой публикой Таджа было скорее развлечением, чем работой. Они с женой сами придумали танцевальные номера — попурри из тех партий, которые до этого исполняли на более строгих сценах.
Они быстро добились успеха в Бомбее и в последующие три года гастролировали по Азии, знакомясь с жизнью Индии, Бирмы, Китая, Явы и Цейлона.
Публика в этих странах с удивлением и признательностью восприняла выступления талантливых артистов, а англоязычная пресса восхваляла танцовщиков, выступавших ранее на сцене в заглавных ролях бок о бок с леди Даф Купер. Такие газеты, как «Бомбей Кроникл», «Калькутта Стейтсмэн», «Цейлон Таймс» и другие пестрили заголовками типа «Знаменитые русские артисты балета в Бомбее». В своих рецензиях авторы напоминали о высокой оценке, которую европейские театральные критики давали Борису за его выступления с труппой Дягилева и в «Мирэкл».
Успех открыл перед Борисом новые горизонты. Ангажементы не отнимали у него много времени и давали ему хорошую возможность познакомиться с Востоком и наиболее интересными его представителями. Борис всегда отличался склонностью к роскоши, в особенности, что касалось гастрономических привязанностей, а его полное пренебрежение к деньгам приводило к тому, что в прежние годы он постоянно жил не по средствам. Элегантный, красивый, располагающий массой свободного времени и удивительно общительный по характеру, в ходе гастролей он сумел близко познакомиться с индийским обществом.
В течение шести месяцев они с Кирой находились в Бомбее, проживая в отеле Тадж и наслаждаясь праздничным весельем улиц, понемногу познавая Восток. Борис был ошеломлен страшной нищетой, царившей в Индии, и зачарован религией парсов, принадлежавших к арийской касте, исповедующей зороастрийскую веру, древнюю религию Сирии и Персии. Особое впечатление на него произвели зловещие Башни Молчания, в которых парсы хоронили своих усопших. Это были приземистые, округлые по форме постройки с большой каменной воронкой в центре, уходившей в центральный колодец. Здесь покойников раскладывали на камнях под солнцем. Их не кремировали и не сжигали, а отдавали на съедение грифам. Тысячи этих падальщиков, несомненно, пристрастившихся к человечине, собирались вокруг этих траурных башен. А остающиеся после пира грифов сухие кости позднее сбрасывались в центральные колодцы.
Базары Бомбея дали Борису, прежде всего, ощущение биения пульса Востока, людского «муравейника», численность и энергия обитателей которого делали такой наэлектризованной атмосферу индийских городов. Он был поражен пестротой толпы на базарах от заклинателей змей до жирных, ленивых купцов, валяющихся на матрацах перед входом в свои лавки, больше похожие на логова, чем на магазины. Нищета оборванных людей из касты неприкасаемых, составлявших более трети индийского населения, поразила Бориса. Эти несчастные изгои индийского общества, закутанные в грязные, пожелтевшие лохмотья, бродили вокруг и спали прямо на улицах, если не изнемогали от пота, когда толкали или тащили за собой тяжелые тележки, подпрыгивавшие и скрипевшие на уродливых деревянных колесах.
В Бомбее была масса жалких гужевых фургонов крестьян, тысячами приезжавших из окружающих деревень. Они гордо восседали, держась за рога своих волов, чьи родственники паслись на обочинах дорог и бродили неспешным шагом, в отличие от быстрой походки людей, которые вечно рыскали в поисках хотя бы какой-нибудь еды. Одетые в белые одежды мусульмане смешивались в толпе с группами парсов и реже встречавшимися элегантными браминами. Женщины, выглядевшие так, как описано в Ветхом Завете, созерцали прохожих через квадратные отверстия в длинных, ниспадавших чуть ли не до земли накидках, прикрытых сеткой.
Когда вполне успешный ангажемент в отеле Тадж завершился, Борис и Кира были готовы выехать в Калькутту. Несколько дней спустя они сели на поезд на вокзале Виктория в Бомбее. Этот вокзал был выполненным в скверном вкусе претенциозным памятником девятнадцатого века. Железные дороги были становым хребтом британского правления в Индийской империи.
По стратегическим причинам англичане проложили железные дороги в самые отдаленные уголки страны, обеспечив на случай необходимости экстренную связь между разрозненными британскими военными гарнизонами. В уставах независимых штатов Индии (управлявшихся магараджами) предусматривалось сохранение железных дорог и телеграфных линий под английским контролем. Стальные рельсы этих жизненно важных артерий империи проходили через густые джунгли и огромные горы; свистки паровозов контрастировали с тишиной окружающей местности. Из роскошного вагона первого класса можно было созерцать самые глухие медвежьи углы империи и наблюдать, как на быках ведут пахоту сухих, пыльных полей равнины или как испуганные обезьяны убегают в почти неисследованные джунгли.
Из окон поезда также можно было мельком увидеть развалины огромных старинных дворцов, фортов и гробниц, в огромном количестве встречающихся в индийской провинции и ставших призраками исчезнувших империй, от которых остались лишь великие названия, такие как Асока, Лоди и Акбар.
После краткого пребывания в Калькутте, бывшей крупным торговым центром, Борис и Кира поехали на Цейлон. Борису этот остров показался огромной естественной сценой для дягилевской сценографии, на которой можно было бы выступать на фоне голубого моря и гор, сменяющихся рощами стройных, высоких и волосистых кокосовых пальм.

Борис и Кира выступали в отеле Гэллифейс перед чайными плантаторами и их прекрасными дамами, которые жили на Цейлоне так, как жители Луизианы до Гражданской войны.
На этом острове им по случаю предложили контракт для выступлений на острове Ява. С гастролями они проехали по всей территории голландской колонии, что позволило им обозреть совершенно иной мир, мир невысоких, смекалистых индонезийцев, живущих на своем изобилующем буйной растительностью острове. На Яве повсюду были видны признаки твердого, жесткого голландского управления, которое позднее подверглось такой суровой критике.
В Индонезии Борису довелось познакомиться со многими странными людьми, начиная от итальянского производителя мороженого, ныне живущего на Яве как «король» изолированной общины, и кончая жизнерадостным Фредом Гимбелом, американцем, одним из самых богатых людей Америки и великим путешественником. Вместе с Гимбелом Борис проехал до восточной оконечности острова, где они наняли небольшой пароход для поездки на остров Бали.
Сегодня Бали известен туристам всего мира как настоящий тропический рай, в котором прелестные босоногие девушки танцуют на фоне экзотической флоры под нежную музыку местного ударного инструмента — гамелана. В 1934 г. Борис настолько не ожидал, что Бали произведет на него такое неизгладимое впечатление, что был просто потрясен красотой и обаянием острова, его жителей и их музыки. Услышав гамелан, он был ошеломлен сходством рисунка мелодий и их звучания с музыкой Стравинского в «Sacre du Printemps»1, и, если бы он лично не знал этого композитора и того, что последний никогда в жизни не бывал на Востоке, он бы заподозрил, что на Стравинского оказала влияние музыка Бали. Что же касается танцев островитян
_____________________________________
1 Весна священная (фран.)
под эту музыку на фоне местного ландшафта, то они просто свели Бориса с ума своей красотой.
В течение многих дней Борис и Кира бродили по деревушкам этого современного рая. Затем они отправились на небольшой шхуне посетить целый ряд небольших торговых точек и деревень на многочисленных островах, встречающихся от Бали до Тимора. Проплывая по кишевшим пиратами водам, они наблюдали малоисследованные острова, примитивное население которых поголовно мчалось на берег, чтобы обменивать копру на безделушки, которые продавались со шхуны. После трех месяцев жизни на море в жарком тропическом климате они проследовали в Сингапур. Предполагалось, что после выполнения условий ангажемента в Калькутте и на Цейлоне они возвратятся в Европу.
Но Бориса совершенно покорил Восток. Бали произвел глубочайшее впечатление на него как артиста и танцовщика. Раньше он никогда бы не поверил, что ощущение красоты и полноты жизни можно испытывать не только на сцене, но и в реальном мире. Музыка, колорит, костюмы, весь облик прелестного острова стали для него олицетворением красоты и гармонии. Восток с его пестрыми толпами народа, живописными религиозными церемониями, запахами с сильным ароматом ладана, экзотической музыкой создавал такую атмосферу, которая до этого казалась Борису принадлежащей какому-то сказочному миру фантастики.
Помимо эстетической склонности к Востоку, Борис испытывал наслаждение его отчасти безумной атмосферой, в которой, казалось, высвечивались самые неожиданные стороны характера иностранцев.
Сингапур показался Борису и Кире еще одним фантастическим городом. В малайской столице встречались представители буквально всех рас Юго-Восточной Азии и Тихоокеанского региона. Город был огромным торговым центром. Туда поступала вся продукция Востока: шелка из Бирмы и Таиланда, парча из Китая и Явы, предметы искусства со всей Азии. Китайские миллионеры разрабатывали богатые месторождения олова Малайи и контролировали значительную часть производства каучука, составлявшего 40 процентов мирового.
Будучи мусульманами, малайцы Сингапура держались особняком, в отличие от свободомыслящих китайских эмигрантов, бывших космополитами и, в свою очередь, управлявшихся загадочными тайными обществами.
В Сингапуре не существовало расовых барьеров, характерных для Индии и большинства других колоний. В отеле Рэфлс, где выступали Лисаневичи, свободно общались между собой представители западных стран и элита Востока. В бальной зале можно было видеть миниатюрные фигурки таиландок и бирманок, желтолицых аннамок, камбоджиек, яванок и китаянок. Все они были одеты в самые роскошные наряды из парчи и весело танцевали под современную европейскую музыку.
Из Сингапура наша пара вернулась в Калькутту, где Борис приобрел обратные билеты в Европу через Коломбо. Накануне выхода в море на лайнере компании Ллойд Триестино они оба оказались жертвами сильнейшего приступа лихорадки денге. И, тем не менее, они заставили себя встать с постели и отплыть на Цейлон, куда поспели как раз по графику, чтобы исполнить на сцене свои партии, дрожа от лихорадочного озноба. Как только представление окончилось, они поспешили отправиться на летний курорт Ньюаралия, находившийся в горах у подножия пика Адамс. Там, в обстановке, напоминавшей европейские курорты, они устроились отдохнуть на несколько дней перед возвращением в Коломбо, откуда должны были отплыть в Европу.
В одно прекрасное утро они завтракали, когда в дверь их номера постучал посыльный. Тихонько войдя, он вручил им конверт, в котором была телеграмма от театрального агентства, предлагавшего им гастроли в Китае.
Недолго думая, Борис охотно дал согласие. Они отложили возвращение в Европу, решив использовать неожиданно представившийся случай поближе познакомиться с регионом Дальнего Востока. Агент предложил им двухмесячный контракт на выступления в роскошном шанхайском отеле Кэтэй. Этот легендарный отель был непременным атрибутом всех романов и фильмов о потрясающей воображение обстановке в Китае периода между двумя мировыми войнами. Роскошный отель принадлежал британскому миллионеру Виктору Сассуну.
Полностью оправившись от приступа лихорадки, Борис и Кира упаковали багаж, в котором, помимо прочего, были большие ящики с их театральными костюмами, и выехали в Коломбо, где сели на лайнер «Конте Россо» компании Ллойд Триестино. После краткой остановки в оживленном порту Гонконга лайнер двинулся на северо-восток вдоль побережья Китая, вошел в широкий грязный эстуарий реки Янцзы, затем в мятежные воды реки Вангпу и пристал к пирсу огромного шанхайского порта.
Немногие города мира могли бы сравниться с Шанхаем по царившей в нем атмосфере. Служа воротами в Китай, Шанхай был крупнейшим и богатейшим городом Поднебесной империи. Во многих отношениях он был скорее похож на европейский, чем на китайский город. С учреждением так называемых договорных портов, в которых иностранные державы имели привилегию подчиняться своим собственным законам, а не драконовским, часто зараженным коррупцией порядкам Китая, Шанхай был разделен на ряд концессионных участков. Во французской концессии получила убежище б?льшая часть русской колонии города, состоявшей из бывших белогвардейцев. Значительный сектор занимала Международная концессия, а Япония, военные суда которой заходили в реку Вангпу вместе с судами Великих держав Запада, владела концессией на другом берегу реки Сучоу.
Вокруг кварталов европейского типа располагались китайские районы. Во всем городе, включая территории концессий, процветал китайский и иностранный бизнес. Торговые конторы китайских купцов размещались как в солидных, богато убранных помещениях, так и в огромных рядах мелких лавчонок, ютившихся в жалких темных переулках.
От Шанхая начинались огромные просторы Китая. Атмосферу города хорошо уловил Андре Мальро, назвавший Шанхай городом мятежей и интриг, над которым вечно нависала угроза со стороны непредсказуемого Китая, готового проглотить жидкие иностранные поселения. И сами концессионные территории Шанхая всегда были средоточием соперничества и интриг. Здесь, на Дальнем Востоке, решались проблемы, корни которых уходили в европейские столицы. Единственное, что было общим для всех иностранцев в Китае, так это стремление к роскошной жизни.
Для европейцев этот город был богатым раем. На широких проспектах города возвышались представительные здания офисов, отелей, клубов, банков, издательств и жилых кварталов, а их архитектура соответствовала самым изысканным европейским вкусам.
Город жил интенсивной жизнью. Матросы разных национальностей шатались по барам и притонам, коих было великое множество в районе набережной. Вдоль запруженной судами реки Вангпу простирался проспект Бунд, постоянно заполненный иностранцами, торопившимися в свои конторы, размещавшиеся в высоких зданиях, или в китайские магазины. Грязные воды реки кишели джонками, сампанами и тысячами других судов от традиционных китайских парусников до современных боевых кораблей, сновавших вверх и вниз по течению.
Вдоль улиц Нанкин и Баблин-уэлл располагались самые роскошные отели, рестораны и ювелирные магазины, в которых продавались разнообразные предметы искусства из нефрита и слоновой кости, лакированные шкатулки и другие изделия. Там же была масса выставочных залов с антиквариатом, представленным тончайшими вазами из фарфора, статуэтками, изображающими Будду, мебелью. Контрастом этому великолепию служил многочисленный уличный транспорт. В основном это были тысячи рикш, которые, обливаясь потом, развозили по магазинам богатых европейских женщин или мужчин, направлявшихся в свои банки и клубы.
В течение четырех месяцев Борис и Кира выступали перед восприимчивой публикой в отеле Кэтэй. Еще до окончания этого контракта им предложили новый, сроком еще на четыре месяца, согласно которому им предстояло выступать в Пэрэмаунт дансинг холле. Это был большой, элегантный ночной клуб, обладавший репутацией одного из лучших в Шанхае. Управляющим там был венецианец Джо Фаррен, который после многочисленных приключений, случавшихся с ним в разных странах Дальнего Востока, осел в Шанхае. Джо, ставшему большим другом Бориса, была уготовлена трагическая судьба: после Пирл Харбора он был захвачен японцами в плен, замучен и, в конце концов, расстрелян.
В Пэрэмаунте наша пара играла в мюзикле в основном сатирического плана. Один из их номеров, к примеру, назывался «Веселые 1900-е».По-видимому, в то время публикой ценились только бурлески именно подобного типа. Борис скучал по классическому балету, но, в то же время, ему было приятно, что они пользуются популярностью и регулярно получают заманчивые предложения от театральных агентств.
Несомненно, что за весь период гастролей Бориса и Киры в этой части света наибольший успех на их долю выпал в Шанхае. Поэтому вместо двух месяцев они оставались там целый год и обзавелись массой друзей. Оркестр в Пэрэмаунт состоял из русских музыкантов, с которыми Борис имел возможность делиться воспоминаниями о России.
Каждый вечер в Пэрэмаунте собирались сливки шанхайского общества, и Борис подружился с рядом влиятельных иностранцев.
Наряду с нашей парой в Пэрэмаунте выступали и другие танцевальные и драматические труппы, цыганские танцоры из Испании, американские комедианты и т. д. Среди них было два американца по имени Коуэн и Бейли,

исполнявшие короткое шоу «Черная магия», в котором пели и шутили под маской зулусов, выкрашенных в черный цвет.
В задних комнатах дансинг холла, сдававшихся состоятельным китайцам, часто курили опиум. Однажды вечером в одной из этих комнат разместился клиент-китаец. Вскоре он почувствовал ужасную жажду, характерную для курильщиков опиума. Не добившись вызова посыльного, чтобы тот принес ему чаю, голый наркоман с полотенцем, обмотанным вокруг талии, рискнул выйти в коридор, чтобы поискать кого-нибудь. Там он наткнулся на Коуэна и Бейли, наряженных зулусами. Бедняга китаец, решив, что попал в ад, и что его галлюцинации стали реальностью, завопил, бросился от американцев по коридору, увидел какую-то дверь и открыл ее. К изумлению патронов Пэрэмаунта он ворвался на сцену практически голым и вопящим от ужаса, пока не свалился в оркестровую яму.
Лишь день в день, ровно через год, посетив на короткое время другие города Китая, Борис и Кира уехали из Шанхая во Французский Индокитай. Теперь они всерьез намеревались вернуться в Европу, лишь на одни сутки задержавшись в Сайгоне, где у них был ангажемент, согласно которому им предстояло станцевать на ежегодном празднике лучшего клуба города Серкль Спортиф. Однако с характерной для Бориса беспечностью он с легким сердцем воспринял неожиданное уведомление о том, что их ангажемент продлевается еще на три месяца.
В дни пребывания на пароходе, который направлялся вверх по реке в Сайгон, супружеская пара наблюдала заросшие мангровыми зарослями берега и обводненные рисовые поля, и поражалась разнообразию вьетнамских суденышек, бороздивших воды вокруг них.
Сайгон с его широкими, поросшими высокими деревьями бульварами, к которым примыкали типично восточные, узкие, жалкие переулки, показался им городом контрастов. На его рынках с местным колоритом и площадях европейского типа сновали массы уличных разносчиков товаров, занимались своим делом ремесленники и разъезжали крошечные ресторанчики на колесах.
Главная транспортная артерия города Рю Катимá изобиловала бутиками в парижском стиле и кафетериями на обочине дорог, которые были самой характерной чертой города. Здесь можно было попробовать самые лучшие восточные блюда.
С Сайгоном резко контрастировал Шолон, его китайский двойник, отличавшийся таинственностью и шармом, характерным для других городов Востока, посещенных Борисом. В Шолоне клубы и опиумные притоны заполняли прелестные аннамки и евроазиатки. Хотя эти притоны функционировали незаконно, курением опиума увлекались как местные жители, так и европейцы.
Завершив гастроли в Серкль Спортиф, Борис и Кира в течение нескольких вечеров выступали в отеле Континенталь. В то время его звездными клиентами были Чарли Чаплин и его молодая жена Полетт Годар, приехавшие вместе с новой тещей Чаплина справлять медовый месяц. Пока женщины наслаждались шампанским и икрой, менее притязательный Чаплин, сидя отдельно от них, попивал пиво и закусывал кислой капустой.
Как-то вечером, после исполнения их с Кирой номера в отеле, Борис переоделся и вышел посидеть в кафе. Он заказал пиво, когда к нему подошел светловолосый, чисто выбритый молодой человек с моноклем и представился как Ленло, инженер-строитель и служащий из Франции.
— Мне весьма понравился ваш номер, — заметил он. — Там, где я сейчас живу, нет никакой возможности посмотреть какие-либо спектакли.
Затем он пояснил, что руководит строительством дорог в Индокитае и в данное время занимается строительством знаменитой дороги номер 13 из Камбоджи в Тонкин через Лаос. Борис слышал об этой дороге, которая должна была пройти через самые глухие уголки Юго-Восточной Азии.
Он был заинтригован рассказами молодого инженера об удивительно интересной охоте, которой он занимается в свободное время попутно со строительными работами.
Борис с детства увлекался охотой. Когда ему исполнилось десять лет, отец подарил ему ружье шестнадцатого калибра, ставшее для сына самой ценной вещью. К тому моменту, когда выяснилось, что жена Ленло русская, они уже стали закадычными друзьями. Ленло пригласил Бориса с женой погостить у него в Кратие, небольшом городке в верхнем течении Меконга, вблизи границы с Лаосом.
— Мы могли бы поохотиться вместе, — предложил Ленло. Бориса не нужно было уговаривать, — он тут же изменил свои планы, вновь отложив отъезд в Европу.
Наконец-то Борис мог утолить свою страсть к охоте на крупную дичь, которая должна была стать его главным занятием. Ленло был первым, кто дал ему реальную возможность пострелять такую дичь в самых заповедных охотничьих местах Азии.
В 1936 г. районы, где строилась новая дорога, практически оставались неисследованными. Дорога пересекала территорию лесов и саванн, населенных воинственными племенами моис. Эти примитивные аборигены, ходившие почти нагими, были свирепыми и умелыми охотниками. Как индейцы на Амазонке, они применяли охотничьи трубки с ядовитыми стрелами, с помощью которых поражали крупную дичь.
Слегка залесенная местность с неплохой видимостью чередовалась с болотами и густыми зелеными джунглями. Эта область славилась наличием многочисленных тигров, дымчатых леопардов, оленей и буйволов, в числе последних были бантенги и гауры. У бантенгов была репутация очень опасных животных, часто склонных к нападению на охотников.
В Лаосе они бродили стадами, иногда достигавшими восьмидесяти — ста голов. Через каждые сорок — девяносто километров на строящейся дороге устраивались лагеря для заключенных, которые занимались принудительным трудом. Из этих-то лагерей друзья и выезжали на охоту.
Ленло поручил капралу камбоджийской армии, охранявшему заключенных, роль следопыта у Бориса. А заключенному зловещего вида, отбывавшему наказание за убийство жены и тещи, было приказано поработать с Борисом в качестве оруженосца.
— А не будет ли в какой-то степени опасным отдать мое ружье этому заключенному и бродить рядом с ним по бушам? — поинтересовался Борис.
— Чепуха, — весело заверил его Ленло. — Ни один заключенный не осмелится здесь убежать или причинить какое-нибудь беспокойство. Они слишком боятся племени моис, которое либо убьет их, либо возвратит нам.
Несмотря на это, шагая впереди своего оруженосца, Борис никогда не чувствовал себя абсолютно спокойным.
Еще только рассветало, когда Борис с капралом-камбоджийцем и заключенным вышел на охоту. Вскоре на сухом песке они обнаружили следы, свидетельствовавшие о том, что дорогу пересекло стадо бантенгов. Охотники заметили поломанные и погнутые ветки кустарников в том месте, где проходили эти крупные животные. Донельзя взволнованный, Борис двинулся вперед, а в пятидесяти метрах позади него шли капрал и оборванный оруженосец.
Они проходили через открытый участок горелого леса, когда у комля большого засохшего дерева Борис увидел глубокую яму. Заметив, как что-тошевельнулось в глубине логова, он по глупости наклонился, чтобы повнимательнее рассмотреть, что это было и махнул оруженосцу, чтобы тот приблизился. В этот момент из логова с ревом, задев Бориса, вырвалась какая-то неясная тень. Когда он, хромая, отступил назад, пытаясь не потерять равновесие, раздался выстрел. Это стрелял капрал. Животное, которое только что разглядывал Борис, рухнуло в центре поляны. Это был большой дымчатый леопард. Когда до Бориса дошло, что он мог быть сильно покалечен этим зверем, у него потемнело в глазах.
Этот первый неудачный опыт нисколько не поколебал энтузиазма Бориса. Позднее в тот же день он подстрелил двух больших самцов бантенгов. К концу второго дня его трофеями стали еще два бантенга. На затихшие джунгли надвигались сумерки, когда Борис, наконец, был готов вернуться в лагерь.
У его спутников на шлемах были закреплены ацетиленовые лампы для ночной охоты, хотя Борис считал такую охоту не совсем спортивной. Капрал сообщил ему, что на участке, простиравшемся между ними и лагерем, вдоль дороги, к которой они направлялись, могут быть болотные олени.
Перекусив и слегка передохнув, Борис и следопыт разделились, и параллельными маршрутами двинулись в сторону дороги, временами жестами делая знаки друг другу.
Держа наготове французский карабин, усталый после целого дня охоты, Борис молча медленно шел к дороге. Временами он замечал вспышки лампы на голове камбоджийца-следопыта слева от себя. Все было тихо в темном, мрачном лесу.
Борис напряженно двигался вперед, вглядываясь в очертания стволов и кустарников, высвечиваемых феерическим лучом его лампы. Внезапно луч отразился от двух мерцающих глаз. «Ага, наверное, это болотный олень», — подумал он. Похолодев от волнения, он вгляделся в кустарники. Два таинственных глаза ярко светились всего в пятнадцати метрах от него. Борис поднял ружье и выстрелил. Светящиеся глаза исчезли.
Забыв всякую осторожность, Борис двинулся вперед, чтобы осмотреть свой трофей. Продираясь через кусты, он хотел поскорее выяснить, попал ли в цель. И тут, когда он раздвинул листья, мешавшие обзору, луч его лампы упал на огромную фигуру еще живого, хотя и раненого тигра, лежавшего у его ног.
Борис отпрыгнул назад, инстинктивно вытащил пистолет и пустил две пули в зверя, которого только что принял за болотного оленя. Окликнув капрала, он гордо показал ему свой трофей. Дистанция между ним и тигром составляла всего пятнадцать метров. Это был его первый тигр.
Он так гордился им, как будто это был самый большой тигр во всем мире. На деле он был сравнительно невелик, т. к. тигры Юго-Восточной Азии никогда не достигают размеров этих красивых и опасных зверей в тераях Непала.
Борис задержался в этом охотничьем раю. Каждый уик-энд они с Ленло возвращались в удобное бунгало в Кратие, где их ждали супруги. Борису с женой было там исключительно комфортно, т. к. хозяева были великолепной парой и прекрасными общительными людьми.
В один субботний день после эпикурейского ужина, на котором они лакомились изысканными блюдами из добытой за неделю дичи, запивая их прекрасным вином, Ленло достал трубки и познакомил Бориса с курением опиума. Сегодня люди, начитавшиеся детективных романов, связывают курение этого наркотика с грязным миром наркоманов и уголовников, и нам трудно представить себе, чтобы это не было так уж аморально. На деле это искаженная картина, ибо просто попробовать закурить трубку с опием из любопытства не причинит большого вреда, если только не сделать курение пагубной привычкой.*
Слуга в ливрее передал Ленло пачку высококачественного опиума — подарок короля Камбоджи — и они закурили. Впервые Борис посетил притон курильщиков опиума в Сайгоне, куда зашел для потехи. В Шолоне было много таких притонов, некоторые из которых — грязные и вызывавшие отвращение, другие — почище. Для сайгонской элиты их посещение было
_____________________________________
* Современная медицина на основании статистических данных категорически опровергает легкомысленный вывод автора (прим. перев.)

любимым ночным развлечением не столько из-за опиума, сколько из-за царившей там атмосферы. Притон, в который друзья привели Бориса, был тускло освещен светом филигранно отделанного светильника из кокосового ореха. В центре помещения стояла кушетка, достаточно большая, чтобы на ней могли разместиться шесть-семь человек. В центре на корточках сидела красивая молодая девушка, готовившая трубки. Вокруг кушетки стояли низенькие стулья и столики. Те, кто не желал курить, сидели там, беседовали и пили разные напитки.
Из дверей притонов, независимо от их градации, доносился сладковатый, таинственный, несколько тошнотворный аромат опиума. Борис с интересом следил, как прелестная девушка занималась сложной, требовавшей большого внимания процедурой набивания трубок. Эта процедура играет первостепенную роль в опиумокурении и сама по себе является искусством. Возле девушки стояли маленькие стеклянные сосуды, содержимое которых напоминало нечто вроде шоколадной массы. Это был опиум, очищенный коагулят сока из маковых зерен. Трубки делают из дерева с длинным мундштуком — плоским, круглым чубуком с очень узкой горловиной.
Девушка готовила трубки, погружая металлическую проволоку в густую пасту, а затем подогревая ее над лампадой. Опиум пузырился от жары, и тогда она смазывала им кончик проволоки. Несколько слоев смазки превращались в конический шарик. Тогда девушка согревала трубку над пламенем и вставляла шарик в чубук. Таким образом, все было готово для курения. Курильщики, лежавшие на кушетке, приподнимались, приближали свои трубки к пламени не для того, чтобы опий сгорел, а чтобы он запузырился, и затем глубоко вды